Казалось бы, как может быть уютным вечер в полупустой квартире с видом на одну из московских высоток, где из предметов обстановки гостиной только длинный стол и много стульев вокруг. Но никто не обращает внимания на интерьер, все стулья заняты, а в воздухе висит гулкое ирландско-шотландско-английское хитросплетение акцентов. В этом облаке речи настраиваешься то на одну, то на другую "волну", а иногда отстраняешься и просто наблюдаешь.

Внезапно всё почтительно замолкает и несколько мужских голосов затягивают протяжную мелодию, переносящую из полупустой комнаты то ли в гости к Бильбо, то ли в кают-компанию к офицерам Джека Обри.

А через несколько мгновений, когда очарование музыки и голоса отодвигается на задний план, ты наконец обращаешь внимание на строчки о красных маках, и все сразу становится на свои места, как всегда не обойдясь без удивительных совпадений. Как еще могли завершиться тяжелые две недели, проведенные на Сомме и в траншеях у Ипра, если не этой песней.

Позавчера, оказывается, был день поэзии, а мы, того не зная, читали друг другу стихи от Шекспира до Есенина.

И почему-то мне кажется, что здесь должен быть великолепный Гийом де Машо из рассылки Рене.

Birdsong (И пели птицы...)

Первые две страницы - хотелось остановиться, закрыть эту книгу со странным языком  и не очень приятными персонажами. Да еще и где-то в подсознании сидела мысль, что, хотя пока все так безмятежно и романтично, в один момент я наткнусь на неприятные, ввергающие в дрожь описания ужасов войны, и нужно было отыскать предлог отказаться от этого загодя, не прикасаться к тому, что неминуемо будет болезненным.

Но было сделано усилие, что-то меня зацепило - и вот, неожиданно, уже почти середина книги.

Война. После каждой подглавки я опускала книгу и делала пару глубоких вздохов. Возвращаться в реальность было очень странно, а оставаться там, в траншее с английскими солдатами невыносимо больно. Но я продолжала с какой-то пугающей жадностью пожирать подробные описания взрывов, человеческих смертей, бессмысленных наступлений. Везде боль, грязь и зияющая пустота вместо сознания, памяти и эмоций, потому что иначе не удавалось выжить. Через какое-то время я поняла -  жадность к ужасным деталям стала моим способом приблизиться к этим людям и хоть как-то разделить с ними их судьбу, избавиться от гнетущего чувства собственного стыда и вины, от того, что я живу в мирное время, веселюсь, заполняю свою жизнь массой, как мне представляется, сверхважных вещей, благодаря тому, что много лет назад, какой-то солдат, наблюдая, как осколок снаряда сносит половину тела его товарища, а пулеметные очереди скашивают остальных, которые, корчась на изрытой взрывами земле, беспомощно зовут своих матерей, все-таки продолжает цепляться за жизнь и надежду. И чаще всего это не его жизнь, за которую он борется, это наша, которую мы сейчас проживаем, именно про-, а не пере-, которой он так хотел дать возможность вообще появиться на свет.

Почти в самом конце я в очередной раз опустила книгу, чтобы глубоко вздохнуть, и неожиданно разрыдалась. Не плакала, а именно громко рыдала, от того как одновременно невыносимо больно все то, что лишало этих солдат последних человеческих черт и, одновременно,  от того, что ничего не лишало их этого до конца.

До чего способен дойти человек - этот вопрос ставит Стивен, как какой-то мерзкий эксперимент, когда других причин воевать он больше не находит. Похоже, предела нет. Это самая ужасная и нелепо-бессмысленная война, но, возможно, и это не предел. Лучше бы нам никогда не знать.