"Если у вас нету дома, пожары ему не страшны."
А если у вас нету дачи, это тоже можно обратить в безусловный плюс. Просто погожим летним утром субботы сесть на электричку из Москвы и через полчаса оказаться в гостях у Бориса Пастернака.
Пройти вглубь участка по цветущему саду, поминутно нагибаясь, чтобы заглянуть под листья земляники или окладистые кустики огурцов. Подняться на второй этаж в комнату хозяина, который, кажется, отошел всего на минуту, вот же висит пальто, и сапоги ждут подходящей погоды, вот рабочий стол, очень чистый, должно быть, убран к нашему приходу. А когда выглянешь в окно, воображение, как с помощью кинопроектора, с легкостью подменяет современный пейзаж на давно хранящийся в памяти образ поля, рожденный в бесконечном прохождении пастернаковских строк: "Жизнь прожить - не поле перейти".
Внизу в светлой столовой настигает еще одно воспоминание, уже из детства, первая и неосознанная встреча с Пастернаком: "Тянутся цветы герани за оконный переплет". Вот они, неизменные жители подоконников, так же бодро тянутся к свету.
Только одна маленькая комнатка внизу напоминает, что мы все-таки в музее. Здесь первая деталь, которая приковывает взгляд и не отпускает, пока не выйдешь за порог, - посмертная маска поэта, этот всегдашний экспонат, создающий ощущение незаконного проникновения в тайну природы, которую по естественному ходу событий нам никак нельзя было бы узнать. И в голове сразу толкаются строчки:
В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.
Но мы выходим на веранду, тень отступает, откуда ни возьмись появляется чай, обладающий свойством любых незнакомцев превратить в теплую компанию. К нам присоединяются музыканты, вместе мы познаём совсем незнакомого Пастернака-композитора, а потом разговор, как водится, уходит далеко от отправной точки и мы опять путешествуем, на этот раз на волнах мелодий последнего столетия из настоящего в прошлое и обратно. По крайней мере, ощущение времени и пространства начинает подводить, и мало кто вспоминает, что мы уже который час сидим на деревянной террасе в Переделкино.
И вдруг это вневременье разрывает внезапное явление пилигрима прямиком из самой Индии, и конечно разговор, как это бывает в любой компании, сразу переходит в новое русло. Так мы с веранды поэта перемещаемся в Индию, а по пути, с набоковской любовью к знакам и совпадениям, вспоминается, что Пастернак это все уже предвидел и описал:
Плыли свечи. Черновик «Пророка»
Просыхал, и брезжил день на Ганге.
У него тоже от русского поэта до жаркой тропической страны расстояние в полстрочки. А когда ты в гостях у великого поэта, вместе с ним тебе многое под силу.

Оказывается, бывает и так - вроде обычный летний вечер, и вдруг открывается дар. То есть вот так - "Дар", в Мастерской П. Фоменко.
Спектакль из осколков русской литературы, эмиграции, прошедших и будущих войн, путешествий,  и, как ни странно, самого зрителя-читателя, меня. Там мои Пушкин и Гоголь, успехи и неудачи, шутки и отговорки, придуманные разговоры, да даже купание в озере и езда на трамвае, все это мною переживалось и уже успело немного забыться, как когда-то поразившая встреча Пушкина с Грибоедовым по дороге в Арзрум. "Жатва струилась, ожидая серпа". Спектакль освежает переживания, гениально выстраивает эти осколки в поэтичную мозаику и вдыхает в нее жизнь то ли Годунова-Чердынцева, то ли Чернышевского, то ли Набокова (все трое авторы и все трое герои, как тут не запутаться), но, главное, и мою, так, что пережив все это заново, еще больше хочется жить.

"хрустальный хруст той ночи христианской под хризолитовой звездой...  —  и  прислушавшаяся на
мгновение  мысль,  в стремлении  прибрать  и  использовать,  от  себя  стала
добавлять: и умер исполин яснополянский, и умер  Пушкин  молодой..."

Милый Ханс, дорогой Петр

Фильм о дружбе немецкого инженера Ханса и его русского двойника Петра? Нет, перед просмотром лучше забыть обо всех обещаниях аннотаций, да и оригинального названия.

Действие фильма, как и предполагается, происходит в предвоенные годы, заключен пакт Молотова-Риббентропа, группа немецких инженеров приезжает на стекловаренный завод в Россию. Немцы неожиданно эмоциональные и истерично-громкие, и только один все время молчит, так, что кажется – уж не немой ли он?

Нет, вроде не немой, а иногда кажется, что и не немец, и вообще, он один или их двое? Ханс действительно встречает русского двойника Петра, да и вся немецкая половина мира встречает параллельную русскую. У каждого есть двойник, как будто не важно – немец ты или русский, все равно не разберешь.

Эти параллельные миры задавлены предчувствием. Оттого немцы в истерике, а русские угрюмы и молчаливы. Весь фильм концентрирует это предчувствие бури душными съемками в узких пространствах, серо-синей цветовой гаммой, напоминающей грозовые тучи. В довершение всего – маленькая деталь, свастика на портсигаре Гретхен, будто случайно промелькнувшая в кадре – болезненное свидетельство грядущей бури, несомненное, как вспышки молний перед грозой. Так же пророчески для нас звучат и слова Зойки «Ты еще вернешься», брошенные вслед сегодняшнему рабочему на заводе. А на завтра он возвращается уже в нацистской форме и с новеньким биноклем с превосходными стеклами, разработанными на том самом русском заводе.

Но даже это не предел, предчувствие продолжает нарастать до самой последней сцены.

Фильм покажется скучным, наверное, тем, кто не отзовется сочувствием на это гнетущее состояние предчувствия и не полюбит вот так сразу и этого Ханса, и этого Петра. Тут и вступает в игру название. Все имеет смысл, только если действительно «Милый Ханс, дорогой Петр».

Если у вас все получится, вы выйдете из зала на дрожащих ногах.

Фильм "Территория", в кадре - бородатые мужчины в растянутых свитерах. Нет, не хипстеры... Геологи. И не где-нибудь, а за полярным кругом.

Возможно, это кино понравится не каждому, а только неисправимым романтикам, больным Арктикой, или тем, чье детство, как мое, прошло в магии слов "геологоразведка", "экспедиции ", "разломы" и "шурфы", и чьи первые рисунки были сделаны на обороте огромных листов с перфорированными краями и странными дугами, значками и цифрами, открывавшими посвященным в их волшебство тайны земных недр. И кто зачитывался книгами о путешествиях и приключениях от Лондона до Обручева.

Вот в этом случае легко удастся не обращать внимание на недочеты и местами то "перекрученный", то, наоборот, "недокрученный" сюжет. Это все вообще мало волнует, когда в каждом кадре открывается недоступная страна из твоей мечты во всех своих красках и люди с самой романтичной профессией на Земле. 

И пусть это звучит странно, но именно к такой жизни я больше всего чувствую свою принадлежность.

P.S. (от 10.06) После второго просмотра захотелось дополнить цитатой, которая не то чтобы стала лейтмотивом фильма, но помогла мне лично принять нечто очень важное:

«Прекрасно одиночество рекогносцировщика среди неизученных гор и долин. Прекрасно, что ты никогда не умрешь. В том, что он бессмертен, Баклаков ни на минуту не сомневался.»

И заодно дополняющей ей цитатой из одного вечного фильма:

«Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придёт конец. Слава безумцам, которые живут себе, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них.»

Swamped with Danish Wave

Да, датская волна захлестнула и опьянила ненавязчивым переходом границ, языком-скороговоркой и непозволительной свободой во всем. Четыре дня слились в яркий калейдоскоп цветов рубашки Эйка с преследовавшего нас повсюду плаката и обложки единственного альбома Steppeulvene. У этого калейдоскопа привкус шампанского и какого-то гадкого клубничного дайкири, а голос Эйка, нет Йоакима... Нет, все-таки Эйка, это же он поет в титрах?

И снова по счастливому совпадению (вновь убеждающему, что мою жизнь режиссирует кто-то не менее крутой, чем Уэс Андерсон), все обстоятельства сложились так, что у нас на эти четыре дня образовался маленький мир какого-то беспричинного праздника.

Осью, вокруг которой все закрутилось, конечно был "Итси-Битси", хоть мы и посмотрели его только на третий день (зато он как раз оказался кульминацией, если разделить наш маленький мир не на дни, а на главы). И, вопреки опасениям, свободная любовь и наркотики в нем отступают на задний план (да-да, даже занимая около 99% экранного времени), а центром становится очень грустная история Эйка, который ушел искать свою свободу совсем не в ту сторону, последовав за духом своего будто бы свободного времени. Он и сам чувствовал это, иначе не назвался бы Степным волком.

Вокруг фильма, как спутники, вращались мы, наши веселые датчане, музыка Steppeulvene, много выпитых и пролитых жидкостей, настоящая русская рыба и, даже, откуда ни возьмись, Ларс фон Триер и братья Миккельсены. Сумасшедшая смесь с запахом селедки и сигарет, тоже пропитанная свободой и легкостью, и даже немножко медитацией. 

А когда все закончилось, оказалось, в этом маленьком мире осталась своя гармония, как в хорошей книге или мелодии. Страница перевернута, волна схлынула.

Казалось бы, как может быть уютным вечер в полупустой квартире с видом на одну из московских высоток, где из предметов обстановки гостиной только длинный стол и много стульев вокруг. Но никто не обращает внимания на интерьер, все стулья заняты, а в воздухе висит гулкое ирландско-шотландско-английское хитросплетение акцентов. В этом облаке речи настраиваешься то на одну, то на другую "волну", а иногда отстраняешься и просто наблюдаешь.

Внезапно всё почтительно замолкает и несколько мужских голосов затягивают протяжную мелодию, переносящую из полупустой комнаты то ли в гости к Бильбо, то ли в кают-компанию к офицерам Джека Обри.

А через несколько мгновений, когда очарование музыки и голоса отодвигается на задний план, ты наконец обращаешь внимание на строчки о красных маках, и все сразу становится на свои места, как всегда не обойдясь без удивительных совпадений. Как еще могли завершиться тяжелые две недели, проведенные на Сомме и в траншеях у Ипра, если не этой песней.

Позавчера, оказывается, был день поэзии, а мы, того не зная, читали друг другу стихи от Шекспира до Есенина.

И почему-то мне кажется, что здесь должен быть великолепный Гийом де Машо из рассылки Рене.

Birdsong (И пели птицы...)

Первые две страницы - хотелось остановиться, закрыть эту книгу со странным языком  и не очень приятными персонажами. Да еще и где-то в подсознании сидела мысль, что, хотя пока все так безмятежно и романтично, в один момент я наткнусь на неприятные, ввергающие в дрожь описания ужасов войны, и нужно было отыскать предлог отказаться от этого загодя, не прикасаться к тому, что неминуемо будет болезненным.

Но было сделано усилие, что-то меня зацепило - и вот, неожиданно, уже почти середина книги.

Война. После каждой подглавки я опускала книгу и делала пару глубоких вздохов. Возвращаться в реальность было очень странно, а оставаться там, в траншее с английскими солдатами невыносимо больно. Но я продолжала с какой-то пугающей жадностью пожирать подробные описания взрывов, человеческих смертей, бессмысленных наступлений. Везде боль, грязь и зияющая пустота вместо сознания, памяти и эмоций, потому что иначе не удавалось выжить. Через какое-то время я поняла -  жадность к ужасным деталям стала моим способом приблизиться к этим людям и хоть как-то разделить с ними их судьбу, избавиться от гнетущего чувства собственного стыда и вины, от того, что я живу в мирное время, веселюсь, заполняю свою жизнь массой, как мне представляется, сверхважных вещей, благодаря тому, что много лет назад, какой-то солдат, наблюдая, как осколок снаряда сносит половину тела его товарища, а пулеметные очереди скашивают остальных, которые, корчась на изрытой взрывами земле, беспомощно зовут своих матерей, все-таки продолжает цепляться за жизнь и надежду. И чаще всего это не его жизнь, за которую он борется, это наша, которую мы сейчас проживаем, именно про-, а не пере-, которой он так хотел дать возможность вообще появиться на свет.

Почти в самом конце я в очередной раз опустила книгу, чтобы глубоко вздохнуть, и неожиданно разрыдалась. Не плакала, а именно громко рыдала, от того как одновременно невыносимо больно все то, что лишало этих солдат последних человеческих черт и, одновременно,  от того, что ничего не лишало их этого до конца.

До чего способен дойти человек - этот вопрос ставит Стивен, как какой-то мерзкий эксперимент, когда других причин воевать он больше не находит. Похоже, предела нет. Это самая ужасная и нелепо-бессмысленная война, но, возможно, и это не предел. Лучше бы нам никогда не знать.

До календарной весны остались считанные минуты, по-настоящему она придет еще совсем не скоро, а вот для нас весна случилась уже сегодня, потому что сегодня Луганский играл Рахманинова в новом зале Филармонии. Рахманинов это вообще всегда весна, но сегодня особенно. Потому что Луганский играет так, что исчезает все вокруг, кроме его рук и клавиш, которые потом в какой-то момент тоже исчезают, и остается только звук. 

Мне иногда кажется, что он мог бы играть и без фортепиано, настолько музыка проходит сквозь него, прямо вихрями из него вырывается, а не из инструмента. 

Да вы лучше сами послушайте (а еще лучше сходите).