"Если у вас нету дома, пожары ему не страшны."
А если у вас нету дачи, это тоже можно обратить в безусловный плюс. Просто погожим летним утром субботы сесть на электричку из Москвы и через полчаса оказаться в гостях у Бориса Пастернака.
Пройти вглубь участка по цветущему саду, поминутно нагибаясь, чтобы заглянуть под листья земляники или окладистые кустики огурцов. Подняться на второй этаж в комнату хозяина, который, кажется, отошел всего на минуту, вот же висит пальто, и сапоги ждут подходящей погоды, вот рабочий стол, очень чистый, должно быть, убран к нашему приходу. А когда выглянешь в окно, воображение, как с помощью кинопроектора, с легкостью подменяет современный пейзаж на давно хранящийся в памяти образ поля, рожденный в бесконечном прохождении пастернаковских строк: "Жизнь прожить - не поле перейти".
Внизу в светлой столовой настигает еще одно воспоминание, уже из детства, первая и неосознанная встреча с Пастернаком: "Тянутся цветы герани за оконный переплет". Вот они, неизменные жители подоконников, так же бодро тянутся к свету.
Только одна маленькая комнатка внизу напоминает, что мы все-таки в музее. Здесь первая деталь, которая приковывает взгляд и не отпускает, пока не выйдешь за порог, - посмертная маска поэта, этот всегдашний экспонат, создающий ощущение незаконного проникновения в тайну природы, которую по естественному ходу событий нам никак нельзя было бы узнать. И в голове сразу толкаются строчки:
В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.
Но мы выходим на веранду, тень отступает, откуда ни возьмись появляется чай, обладающий свойством любых незнакомцев превратить в теплую компанию. К нам присоединяются музыканты, вместе мы познаём совсем незнакомого Пастернака-композитора, а потом разговор, как водится, уходит далеко от отправной точки и мы опять путешествуем, на этот раз на волнах мелодий последнего столетия из настоящего в прошлое и обратно. По крайней мере, ощущение времени и пространства начинает подводить, и мало кто вспоминает, что мы уже который час сидим на деревянной террасе в Переделкино.
И вдруг это вневременье разрывает внезапное явление пилигрима прямиком из самой Индии, и конечно разговор, как это бывает в любой компании, сразу переходит в новое русло. Так мы с веранды поэта перемещаемся в Индию, а по пути, с набоковской любовью к знакам и совпадениям, вспоминается, что Пастернак это все уже предвидел и описал:
Плыли свечи. Черновик «Пророка»
Просыхал, и брезжил день на Ганге.
У него тоже от русского поэта до жаркой тропической страны расстояние в полстрочки. А когда ты в гостях у великого поэта, вместе с ним тебе многое под силу.

Оказывается, бывает и так - вроде обычный летний вечер, и вдруг открывается дар. То есть вот так - "Дар", в Мастерской П. Фоменко.
Спектакль из осколков русской литературы, эмиграции, прошедших и будущих войн, путешествий,  и, как ни странно, самого зрителя-читателя, меня. Там мои Пушкин и Гоголь, успехи и неудачи, шутки и отговорки, придуманные разговоры, да даже купание в озере и езда на трамвае, все это мною переживалось и уже успело немного забыться, как когда-то поразившая встреча Пушкина с Грибоедовым по дороге в Арзрум. "Жатва струилась, ожидая серпа". Спектакль освежает переживания, гениально выстраивает эти осколки в поэтичную мозаику и вдыхает в нее жизнь то ли Годунова-Чердынцева, то ли Чернышевского, то ли Набокова (все трое авторы и все трое герои, как тут не запутаться), но, главное, и мою, так, что пережив все это заново, еще больше хочется жить.

"хрустальный хруст той ночи христианской под хризолитовой звездой...  —  и  прислушавшаяся на
мгновение  мысль,  в стремлении  прибрать  и  использовать,  от  себя  стала
добавлять: и умер исполин яснополянский, и умер  Пушкин  молодой..."

Милый Ханс, дорогой Петр

Фильм о дружбе немецкого инженера Ханса и его русского двойника Петра? Нет, перед просмотром лучше забыть обо всех обещаниях аннотаций, да и оригинального названия.

Действие фильма, как и предполагается, происходит в предвоенные годы, заключен пакт Молотова-Риббентропа, группа немецких инженеров приезжает на стекловаренный завод в Россию. Немцы неожиданно эмоциональные и истерично-громкие, и только один все время молчит, так, что кажется – уж не немой ли он?

Нет, вроде не немой, а иногда кажется, что и не немец, и вообще, он один или их двое? Ханс действительно встречает русского двойника Петра, да и вся немецкая половина мира встречает параллельную русскую. У каждого есть двойник, как будто не важно – немец ты или русский, все равно не разберешь.

Эти параллельные миры задавлены предчувствием. Оттого немцы в истерике, а русские угрюмы и молчаливы. Весь фильм концентрирует это предчувствие бури душными съемками в узких пространствах, серо-синей цветовой гаммой, напоминающей грозовые тучи. В довершение всего – маленькая деталь, свастика на портсигаре Гретхен, будто случайно промелькнувшая в кадре – болезненное свидетельство грядущей бури, несомненное, как вспышки молний перед грозой. Так же пророчески для нас звучат и слова Зойки «Ты еще вернешься», брошенные вслед сегодняшнему рабочему на заводе. А на завтра он возвращается уже в нацистской форме и с новеньким биноклем с превосходными стеклами, разработанными на том самом русском заводе.

Но даже это не предел, предчувствие продолжает нарастать до самой последней сцены.

Фильм покажется скучным, наверное, тем, кто не отзовется сочувствием на это гнетущее состояние предчувствия и не полюбит вот так сразу и этого Ханса, и этого Петра. Тут и вступает в игру название. Все имеет смысл, только если действительно «Милый Ханс, дорогой Петр».

Если у вас все получится, вы выйдете из зала на дрожащих ногах.